Ольга Брюс

ьё, живо шкуру спущу! Дед зло сплюнул и ушёл обратно в тепло. Волчок после этого чуть притих, но не успокоился. Он глухо скулил, всхлипывал и тихо порыкивал, не спуская с чего-то глаз. Тамара приподнялась на локте. Лилия тяжело вздохнула и натянула старое одеяло до самого подбородка. — Слышишь? — шёпотом спросила Тамара. — Всё-таки его что-то беспокоит. Не к добру это. Лиль, пойду гляну, что там такое. — Тома, сиди, не лезь, — сонно пробормотала Лилия, отворачиваясь к стенке. — Дед выйдет - обеим достанется. — Всё-таки пойду проверю. Быстро. Тамара сунула босые ноги в стоптанные калоши, набросила на плечи телогрейку и тихонько проскользнула во двор. Ночной воздух обжёг ей щёки ледяной свежестью. Она подошла к будке. Волчок сидел на натянутой цепи – дед на ночь всегда сажал его на привязь, приучая к главному ремеслу: охранять скот, дедово богатство. Пёс тяжело дышал, из пасти шёл пар. — Ну чего ты? Чего скулишь, глупый? Чего испугался? — ласково зашептала Тамара, протягивая руку и поглаживая пса по вздыбленной на загривке шерсти. Пёс ткнулся холодным мокрым носом в её ладонь, и вдруг резко повернул морду в сторону дальнего загона. Он тихонько рыкнул и будто бы кивнул головой туда, в густую темноту за плетнём. В собачьих глазах читалась почти человеческая мольба: мол, ты хоть послушай, дед - дурак старый, а ты посмотри, там же есть кто-то! Тамара вздохнула. Ей стало жалко пса. Чтобы успокоить бедолагу, она решила дойти до ограды и показать Волчку, что там никого нет. Да и мало ли – может, глупая овца отбилась, забилась в дальний угол от своих беспокойных сородичей, да шуршит там сеном. Она сделала десяток шагов вдоль длинного сарая и осторожно заглянула за угол загона. В ту же секунду земля ушла у неё из-под ног, а сердце провалилось в пятки. Она широко открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь жалкий стон. Там, в самом темном закутке кто-то был. Вжавшись в холодную землю, сидела скрюченная человеческая фигура. Существо было худым, почти щуплым, одетым во что-то бесформенное. Из глубокой тени на Тамару смотрели два круглых, широко распахнутых глаза, которые в слабом свете луны блестели, как у дикой ночной кошки. Прошла секунда, показавшаяся Тамаре вечностью. Она набрала в грудь побольше холодного воздуха, уже готовая выплеснуть весь накопившийся ужас в пронзительный женский визг, способный поднять на ноги всю точку. Но в этот миг странное существо шевельнулось. Худая рука метнулась вверх, и дрожащий палец прижался к губам. А следом раздался отчаянный шёпот – на чистом, понятном Тамаре и таком родном ей языке: — Тётенька, не надо!.. Не выдавайте меня, умоляю! Не то они меня обратно отправят!.. Тамара замерла, боясь даже выдохнуть пар в холодный ночной воздух. Перед ней был никакой не бес и не грабитель, а совсем ещё мальчишка. Уже не угловатый подросток, но ещё точно не взрослый мужик. В темноте, к которой глаза наконец-то привыкли, стали проступать детали: торчащие скулы, тонкая цыплячья шея и грязный ворот казённой солдатской куртки. То ли шок так обострил зрение, то ли луна наконец выбралась из-за сизых туч, но Тамара отчётливо видела, как парень дрожал, то ли от страха, то ли от холода. — Ты… ты кто такой? — едва слышно выдавила она. — Я солдат, тётенька… — так же тихо, осипшим от жажды голосом, ответил беглец. — Наш батальон на учения эшелоном везли, на полигон. А я… я на станции спрыгнул. Два дня по степи кружил, пить нечего, зуб на зуб не попадает. На огонёк ваш шёл, думал, хоть корку какую найду возле сарая… В груди у Тамары что-то больно сжалось. Весь ужас смыло одной горячей волной простого бабьего сочувствия. Дома, в прошлой жизни, у неё ведь тоже остался сын. Маленький ещё, но мальчишки растут быстро – оглянуться не успеешь, как тоже наденут сапоги да шинель. — Господи… А сбежал-то зачем, горемычный? — Тамара невольно подалась вперёд, вглядываясь в измученное лицо. — Случилось чего? Били? Обижали, да? Дедовщина эта проклятая? Парень невесело усмехнулся и потёр рукавом грязный нос: — Да куда без этого…

Малая родина - 15 Неизвестно, сколько уже прошло времени с тех пор, как они здесь оказались. Может, год, а может, и больше – в степи календарь теряет всякий смысл. Дни на чабанской точке сливались в один бесконечный, замкнутый круг: подъём затемно, холодная вода из ведра, коровы, овцы, навоз, шерсть, скудная стряпня и снова короткий, тяжёлый сон без сновидений. Если в первые месяцы эта каторга казалась сущим адом, от которого хотелось волком выть на луну, то теперь она стала привычной, глухой рутиной. Руки загрубели, покрылись въевшейся пылью и мозолями, а в душе поселилась тишина. Тамара и Лилия уже почти смирились со своей участью. Когда человек долго сидит взаперти, он перестает дергать решётку – просто начинает подстраиваться под размер клетки. И всё-таки Тамара научилась вылавливать из этой серой жижи маленькие радости. Без них здесь можно было просто сойти с ума, глядя на пустой бесконечный горизонт. Получалось не всегда, но жизнь порой сама подбрасывала повод улыбнуться. Случилось так, что старый цепной кобель, которого женщины между собой звали Дозором, тихо помер под крыльцом от дряхлости. Дед тогда пару дней ходил злой как чёрт, а потом молочник привёз по его просьбе щенка. Обычного кутёнка с круглой мордой и толстыми лапами. Женщины сразу окрестили его Волчком. Во-первых, за пепельный, волчий окрас и смешные торчащие уши, а во-вторых – за невероятно вертлявую натуру. На месте этот комок шерсти не сидел ни секунды. Щенок быстро вытянулся, окреп на вольном воздухе, и вскоре Тамара с Лилией подметили за ним удивительную способность: пёс оказался прирождённым артистом и менял личину на лету, глядя на то, кто перед ним стоял. Рядом с угрюмым дедом Волчок моментально превращался в свирепого волкодава. Он выпячивал узкую грудь, задирал хвост прутом и с хрипом облаивал каждую взлетевшую птицу или шуршащий на ветру сухой куст перекати-поля. Дед довольно крякал в бороду: «Вот это хватка, вот это охранник!». Зато перед бабой Зиной – хозяйкой жёсткой, скупой на ласку и вечно всем недовольной – у Волчка разыгрывалась настоящая драма в одном действии под названием «Сиротка помирает от голода». Стоило бабе Зине выйти на крыльцо с миской, как пёс поджимал уши, делал глаза размером с чайное блюдце и начинал дрожать всем телом, словно его не кормили с прошлого года. Суровая бабка охала, бросала на него сердитый, но жалостливый взгляд и шла в чулан: то косточку ему вынесет, то обрезок мяса, а то и ломоть теплой, пышной лепёшки. Волчок сметал всё за секунду, даже крошек не оставалось. Не привередничал – на этой богом забытой точке приверед отродясь не водилось. А вот для Тамары и Лилии Волчок приберегал свою третью, самую искреннюю ипостась. С ними он становился бесшабашным, глупым подростком. Едва женщины выходили во двор, пёс начинал носиться кругами, вздымая клубы сухой пыли. Он комично припадал на передние лапы, смешно щурился и делал вид, будто выслеживает женщин в зарослях сухой травы, словно диких уток. А потом с разбегу налетал, кувыркался через голову, падал на спину и беззащитно задирал кверху все четыре лапы. Больше всего на свете он любил, когда ему чесали его мягкое пятнистое пузо. Тамара смеялась, гладила тёплую собачью шерсть, и ей на несколько минут казалось, что нет никакой неволи, а есть просто тёплый полдень, запах нагретой солнцем земли и живая душа рядом. Вот такой верный и чудной дружок у них появился среди этой бесконечной степной глуши. Но однажды ночью новый пёс устроил всем самый настоящий концерт. Женщины проснулись разом: на дворе истошно, надрывно заливался Волчок. Это был не его обычный вой на луну – в лае звенел настоящий, неподдельный страх, смешанный с яростью. Пёс буквально давился злобой, дёргал цепь и скрёб когтями мёрзлую землю. Тамара с Лилией замерли на своих топчанах, боясь пошевелиться. В хозяйском доме тяжело заскрипела дверь. На улицу вывалился заспанный дед в накинутом на плечи тулупе. — Цыц, пустозвон! — раскатился по двору его хриплый голос. — Заткнись, кому говорю! Вот возьму сейчас руж